The five styles of Japanese calligraphy, (tensho, kaisho, gyōsho, sōsho, reisho) are beautifully depicted in this character dictionary. If you want to know (mostly) all the ways the most common chinese characters (kanji) used in Japanese script can be written, or decipher a particular kanji, even from ancient seals (tensho)/abbreviated cursive characters (sōsho) or scrolls, this is the book to get.

Данная статья основана на главе из его книги «Следующие сто лет: прогноз на XXI век», которая выходит в переводе на русский язык в издательстве «Эксмо» в серии «Библиотека “КоммерсантЪ”». Статья дана в журнальной редакции.

Невозможно всерьез обсуждать будущее, не поговорив о Китае, где проживает четверть населения Земли. За 30 лет китайская экономика сделала огромный шаг вперед, превратив КНР в могущественное государство. Но это не означает, что подобный рост будет длиться вечно, в то же время его замедление приведет к значительным социальным и политическим проблемам. Судя по географическому расположению, Китай едва ли станет действующей геополитической «линией разлома». Если на его территории вспыхнет конфликт, Пекин будет не столько нападать, сколько защищаться от других стран, которые попытаются воспользоваться его слабостью. Тем не менее Китай крайне важен, так как, вероятнее всего, именно эта страна будет претендовать в ближайшее время на лидирующие позиции в мире, – по крайней мере, так предполагают многие эксперты.

Остров-материк

Китай – это, по сути, остров. От остального мира его надежно изолируют обширные участки непроходимой местности и пустошей. К северу простираются монгольские степи и Сибирь – малонаселенные, суровые и труднопроходимые края. На юго-западе тянутся неприступные Гималаи. Южная граница с Мьянмой, Лаосом и Вьетнамом пролегает по гористой местности, густо покрытой джунглями, а на востоке Поднебесную омывает океан. Людские массы могут пересечь китайскую границу лишь на ее западном участке, где страна соседствует с Казахстаном, но даже там для этого потребуется немало усилий, а в истории не так часто находились веские причины, способные побудить кого-то к вторжению в Китай с запада.

Подавляющее большинство населения живет в пределах 1 500 км от побережья, занимая треть территории страны в ее восточной части, в то время как остальные две трети заселены очень слабо.

Поднебесную полностью завоевывали только один раз: в XII веке это сделали монголы. Китай в свою очередь крайне редко устанавливал собственные порядки за пределами нынешних границ. На протяжении всей своей истории страна не была склонна к агрессии и лишь изредка вступала во взаимодействие с остальными государствами. Важно помнить, что Срединная империя не всегда вела международную торговлю, периодически «запирая» границы и избегая общения с чужестранцами. А когда китайцы все же занимались торговыми операциями, они использовали сухопутные маршруты, подобные Великому шелковому пути, проходившему через Центральную Азию, или торговые суда, отплывавшие из восточных портов Китая.

Европейцы появились здесь в середине XIX столетия, когда страна переживала очередной период изоляционизма. Это было единое, но сравнительно бедное государство. Используя силу, европейцы закрепились в Китае, благодаря чему в его прибрежной полосе завязалась оживленная торговля. В результате резко выросло благосостояние жителей побережья, а также увеличилась пропасть между уровнем жизни в береговой зоне и внутри страны. Неравенство повлекло за собой ослабление контроля центральной власти над прибрежной полосой и общий рост нестабильности и хаоса. Жителям процветающих областей были больше по душе тесные связи с европейцами (или даже их господство).

Период хаоса длился с середины XIX века до 1949 г., когда к власти пришли коммунисты. Мао Цзэдун попытался совершить революцию в таких приморских городах, как, например, Шанхай. Потерпев неудачу, он предпринял знаменитый длительный поход в глубь территории, где собрал армию из бедных крестьян, победил в гражданской войне и вновь овладел побережьем. После этого он вернул Китай в состояние, в котором тот пребывал до появления европейцев. С 1949 г. и до ухода Мао из жизни КНР являла собой единую страну, находившуюся под жестким контролем правительства, граждане которой были бедны и лишены возможности общения с внешним миром.

Смерть Мао Цзэдуна побудила его преемников еще раз попробовать реализовать извечную китайскую мечту – увидеть страну процветающей благодаря международной торговле, но сохраняющей единство и управляемой сильным центром. Дэн Сяопин понимал, что Китай не может вечно оставаться в изоляции и в то же время чувствовать себя в безопасности: кто-то обязательно воспользовался бы экономической слабостью страны. Поэтому Дэн Сяопин решил рискнуть. Он был уверен, что на сей раз Китай сможет открыть границы, стать активным участником международной торговли и при этом не пасть жертвой внутренних противоречий.
Прибрежные районы вновь стали богатеть и установили тесные связи с внешним миром, но во внутренних областях по-прежнему царила нищета. Напряженность между прибрежными районами и остальной частью страны нарастала, однако китайскому правительству удалось удержать бразды правления, не утратив контроля ни над одним регионом и не прибегая к чрезмерным репрессиям, которые могли бы спровоцировать массовое восстание.

Так продолжалось около 30 лет – не такой большой срок для любой страны (и, уж точно, не для Срединной империи). Нерешенным остается вопрос о том, можно ли управлять внутренними силами, накапливающимися в КНР. Именно с этого места мы начнем свой анализ Китая и его влияния на международную систему в XXI столетии. Останется ли Китай участником мировой торговой системы? И если останется, не распадется ли он снова на отдельные части?

Призрак японского «пузыря»

В начале XXI века Пекин уверенно демонстрирует, что он в состоянии в течение неопределенного времени удерживать ситуацию в равновесии. Правительство утверждает, что сможет постепенно перемещать ресурсы из обеспеченных районов в глубь территории, не встречая сопротивления со стороны обитателей побережья и не давая поводов для недовольства жителям глубинки.

Однако здесь кроется еще одна серьезная проблема. На первый взгляд Китай – капиталистическая страна с частной собственностью, банками и остальными надлежащими атрибутами. Но его нельзя назвать капиталистическим государством в полном смысле слова, так как рыночные условия не влияют на распределение капитала. Связи здесь значат гораздо больше, чем наличие бизнес-плана. В условиях азиатской традиции семейных и социальных уз либо коммунистической системы политических взаимоотношений кредиты выдавались по самым разным причинам, которые практически не имели отношения к бизнесу. Поэтому неудивительно, что в итоге значительная часть их не была погашена. По приблизительным оценкам, сумма «безнадежных» длогов составляет 600–900 млрд долларов (или от четверти до трети ВВП КНР). Это – огромные деньги.

Справляться с такой суммой непогашенных займов помогает очень высокий темп роста производства, в основе которого лежит экспорт товаров с низкой стоимостью. Мировому рынку всегда нужны дешевые товары, и поступающие от их продажи средства помогают компаниям с большой задолженностью удерживаться на плаву. Но чем ниже цена, которую Китай устанавливает за свои товары, тем меньше прибыли они приносят. А не приносящий выгоды экспорт создает лишь видимость бурной деятельности в экономике, в действительности никак не участвуя в ее развитии. Представьте себе компанию, которая зарабатывает деньги на том, что продает товары по себестоимости или по еще более низкой цене. Денежные поступления в ее бюджет будут очень велики, но они исчезнут с той же скоростью, с какой появились.

Такая проблема существует в Восточной Азии давно, ярким примером является Япония. В 1980-х гг. эту страну считали экономической сверх-державой. Из-за нее американские корпорации несли колоссальные убытки, а студентам экономических факультетов советовали учиться у японцев и перенимать их опыт ведения бизнеса. Безусловно, экономика Японии развивалась «семимильными шагами», но этот стремительный рост в большей степени объяснялся не успехами в управлении, а особенностями банковской системы.

По закону большинство граждан могли вложить деньги только в японскую почтовую службу, которая одновременно действовала в качестве банка. Почта выплачивала минимальные проценты. Затем государство ссужало эти средства крупнейшим банкам Японии по процентной ставке, также значительно уступавшей международным образцам. В свою очередь банки на выгодных условиях одалживали эти деньги компаниям, с которыми они были связаны (например, Sumitomo Bank давал кредиты компании Sumitomo Chemical). Если американские компании в 1970-х гг. брали кредиты под проценты, выражавшиеся двузначными числами, их японские коллеги получали займы лишь за незначительную часть подобных сумм.

Разумеется, показатели японских фирм превосходили американские. Стоимость полученных ими средств была гораздо ниже. Вряд ли покажется удивительным, что в Японии отмечался весьма высокий уровень частных сбережений. В то время в стране не существовало государственной системы пенсионного обеспечения, как таковой, а корпорации выплачивали мизерные пенсии. Японцы готовились к старости, накапливая сбережения. Они не экономнее американцев – просто их отчаяние было гораздо глубже. И у всех этих отчаявшихся людей оставался только один выход: делать вклады, приносившие крайне низкий процент дохода.
В то время как высокие процентные ставки дисциплинировали западные компании, отсеивая слабых игроков, японские банки ссужали деньгами дружественные корпорации по искусственно заниженным ставкам. Настоящего рынка не существовало. Деньги лились рекой, а определяющим фактором служили связи. Как следствие, было выдано много безнадежных кредитов.

Основным способом финансирования в Японии оставалось получение кредитов, а не повышение стоимости активов компаний за счет размещения акций на фондовой бирже. Советы директоров оказывались больше заинтересованными не в получении прибыли, а в обеспечении притока денежных средств, удерживавших их компании на плаву и покрывавших долги. Поэтому Япония имела один из самых низких показателей доходности акционерного капитала среди промышленно развитых держав. Но при этом она демонстрировала высокие темпы роста экономики, что объяснялось ее структурой: японцы жили за счет экспорта.

Им просто приходилось это делать. Рядовые японцы не тратили деньги, и поэтому страна не могла строить экономику на основе внутреннего спроса. А поскольку японскими компаниями управляли не инвесторы, а их сотрудники и банкиры, которые хотели только одного – увеличить сумму поступавших средств, вопрос о том, приносит ли компания прибыль, отступал на второй план. Соответственно экспорт дешевых товаров значительно вырос. После этого выдавались кредиты на еще бЧльшие суммы, снова возникала необходимость в дополнительных средствах, происходила очередная возгонка объема экспортируемых товаров. Экономика поднималась как на дрожжах. Но одновременно в глубине назревал кризис.

То легкомыслие, с которым японские банки ссужали деньгами корпорации, увеличило число безнадежных кредитов, которые так и не были погашены. Финансирование часто получали изначально нежизнеспособные проекты. Вместо того чтобы просто списать эти долги и позволить таким компаниям объявить себя банкротами, японские банки предоставляли им дополнительные займы, чтобы уберечь от ликвидации. Количество выдаваемых кредитов росло, а так как деньги вкладчиков шли на поддержание системы, очень важную роль в привлечении дополнительной наличности играл экспорт. Денежная масса переполняла экономику, но всю финансовую систему изнутри подрывали фирмы, деятельность которых поддерживало государство, а также те, что заботились только о росте притока наличности, но не о получении прибыли. Значительное увеличение экспорта почти не приносило доходов. Вся система работала лишь ради того, чтобы остаться на плаву.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что японская экономика переживает бум, захватывая рынки при помощи невероятно дешевых товаров. Японцы не ставили во главу угла прибыль, как это делали американские фирмы, и казалось, что будущее принадлежит им. На самом деле все было наоборот. Япония жила за счет доставшихся ей дешевых средств, контролируемых государством, а низкие цены представляли собой отчаянную попытку сохранить поступление наличности, чтобы удержать банковскую систему от распада.

В конечном итоге сумма долгов выросла до такого уровня, что стало невозможно их покрывать за счет экспорта. Японские банки начали лопаться, и их спасало только вмешательство государства. Вместо того чтобы позволить обширной рецессии «дисциплинировать» экономику, Токио прибег к разным спасительным мерам, позволившим купировать острую боль и перевести ее в хроническое недомогание, отголоски которого можно легко обнаружить и сегодня. Рост экономики, а вслед за ним и активность на рынке резко пошли на убыль. Довольно любопытно, что, хотя кризис разразился в начале 90-х гг. ХХ столетия, многим на Западе потребовался не один год на осознание того, что японская экономика потерпела крах. О японском экономическом чуде говорили еще в середине 1990-х гг.

Какое отношение вышеизложенное имеет к Китаю? По сути, КНР – Япония, принимающая стероиды. Это не просто азиатская страна, в которой социальные связи ставятся выше экономической дисциплины, а еще и коммунистическое государство, где денежные средства распределяются по политическим мотивам, а также имеет место манипулирование статистикой. Кроме того, акционеры, нуждающиеся в прибыли, по значимости уступают банкирам и государственным чиновникам, нуждающимся в наличных средствах. Экономики обоих государств в значительной мере опираются на экспорт, демонстрируют невероятный рост и рискуют рухнуть, если он начнет хотя бы немного замедляться. По моим оценкам, уровень «безнадежных» долгов Японии перед 1990 г. равнялся приблизительно 20 % ее ВВП. Аналогичные показатели Китая, по самым скромным подсчетам, составляют около 25 %, и я готов поспорить, что эта цифра ближе к 40 %. Но даже 25 % – это очень и очень много.

Китайская экономика кажется полной энергии и сил, и если принимать во внимание только темпы роста, ею нельзя не восхищаться. Однако рост – лишь один из факторов, которые следует учитывать. Более важен вопрос о том, приносит ли он прибыль. По большому счету рост китайской экономики абсолютно реален, за счет чего происходит поступление средств, необходимых для выполнения банковских операций. Но в действительности он не укрепляет экономику. А если рост замедлится (к примеру, из-за рецессии в Соединенных Штатах), все может рухнуть в считанные дни.

В Азии подобное уже случалось. В 1980-х гг., когда Япония была самой динамично развивающейся экономикой в мире, здравый смысл говорил о том, что она подавит США своей экономической мощью. Но когда подъем резко замедлился, произошел тотальный банковский обвал, от последствий которого страна полностью так и не оправилась даже спустя 20 лет. Подобным образом, когда в 1997 г. рухнула экономика Восточной Азии, это стало абсолютной неожиданностью для людей, хорошо помнивших о ее стремительном взлете.

За последние три десятилетия объем китайской экономики многократно возрос. Сама мысль, что такие темпы роста можно поддерживать неопределенно долго, противоречит основополагающим экономическим принципам. Рано или поздно определенные циклические закономерности, из-за которых более слабые игроки вынуждены уходить с рынка, обязательно дадут себя знать. В один момент простая нехватка квалифицированной рабочей силы положит конец постоянному подъему. У роста есть структурные пределы, и Китай к ним уже близок.

Три возможных пути

Япония решила свою проблему замедлением роста экономики. У нее был достаточный запас политической и социальной дисциплины, чтобы совершить переход без каких-либо беспорядков. В странах Восточной Азии эта проблема решалась двумя способами. Некоторые (такие, как Южная Корея и Тайвань) приняли жесткие меры и в итоге окрепли, что стало возможно только благодаря тому, что там были сильные правительства. А другие страны (как, например, Индонезия) так и не оправились после подобных потрясений.

Проблема Китая носит политический характер. КНР удерживают воедино деньги, а не идеология. Если в экономике наступит спад и в страну перестанут поступать средства, это не только парализует банковскую систему, но и заставит содрогнуться все общество до самого основания. В Китае лояльность либо покупают, либо добывают силой. Если убрать деньги, остается только принуждение. Снижение деловой активности, ведущее к банкротствам компаний и безработице, может повлечь за собой общую нестабильность. Поэтому в стране, где бедность имеет эндемический характер, а безработица – обычное дело, дополнительная напряженность, вызванная экономическим спадом, обязательно выльется в политическую нестабильность.

Вспомните, как Китай раскололся на прибрежную и внутреннюю части в период между вторжением британцев и триумфом Мао Цзэдуна. Для находившихся в прибрежной полосе компаний, которые процветали благодаря внешней торговле и инвестициям, превыше всего были их зарубежные интересы, и они пытались выйти из-под контроля центральной власти. Они привлекли в страну капитал европейских империалистов, а также американцев, имевших в Китае финансовые интересы. Сегодняшняя ситуация практически ничем не отличается от тогдашней. У бизнесмена из Шанхая есть общие интересы с партнерами из Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Лондона. В сущности, он зарабатывает гораздо больше денег благодаря именно этим связям, а не связям с Пекином. По мере того как центральная власть будет оказывать на него все большее давление, процветающий район не только захочет освободиться от нее, но и попытается убедить другие страны направить свои войска для защиты их взаимных интересов. Тем временем более бедная часть китайцев, проживающих во внутренних областях, либо попытается переехать в прибрежные города, либо окажет давление на правительство, требуя обложить прибрежный бизнес налогами.

Оказавшись между молотом и наковальней, Пекин сдастся, утратив способность контролировать происходящее, или, наоборот, подавит выступления с такой беспощадностью, которая отбросит страну далеко назад, во времена международной изоляции эпохи маоизма. Самым важным представляется вопрос, какой из вариантов развития событий более вероятен.

В основе китайского государственного режима лежат два фактора. Первый – бюрократия, управляющая всей страной. Второй – мощь армии и сил безопасности, выполняющих волю государства и Коммунистической партии. Третий фактор – коммунистическая идеология – к настоящему времени ушел в прошлое. Эгалитаризм, бескорыстие и служение людям стали архаичными понятиями, которые всё еще проповедуют, но никто уже не верит в них и тем более не руководствуется ими.

Государство, партия и органы безопасности в той же степени поражены упадком в идеологии, что и остальная часть общества. Новые порядки принесли партийным бонзам непосредственную выгоду. Если бы коммунисты попытались вернуть себе полный контроль над прибрежными территориями, довольно сложно представить себе, что они действовали бы чересчур агрессивно. Ведь компартия является неотъемлемой частью той системы, которая озолотила эти районы. В XIX веке возникла та же проблема, когда государственные чиновники в прибрежном районе не пожелали выполнять приказы Пекина. Они хотели заниматься коммерческой деятельностью с участием иностранцев.

Если серьезный экономический кризис действительно наступит, центральному правительству понадобится идеология, которая заменит коммунизм. Если людям придется приносить себя в жертву, то хотя бы во имя чего-то, во что они верят. Китайцы уже не способны верить в коммунизм, но они всё еще могут верить в Китай. Правительство попытается остановить процесс распада, усилив националистические настроения и вызвав к жизни их неизменного спутника – ксенофобию. Подобно тому как Мао Цзэдун когда-то обвинял чужеземцев в слабости и нищете Китая, партия вновь обвинит их в сложностях китайской экономики.

Разногласия по экономическим вопросам приведут к нарастанию конфронтации с иностранными государствами (которые станут защищать свои инвестиции), так что разыграть националистическую карту будет довольно легко. Великодержавная идея заменит коммунистическую идеологию. Противоречия помогут поддержать позицию китайского руководства. Обвиняя иностранцев в своих неудачах и оказывая сопротивление другим странам дипломатическими средствами и при помощи все более мощной армии, китайцы добьются поддержки своего режима широкой общественностью. Вероятнее всего, это произойдет в период 2010–2020 гг.
Самым естественным представляется противостояние с Японией и США – историческими противниками Пекина, с которыми он вступил в конфликты, принявшие вялотекущий характер. Россия вряд ли будет рассматриваться как враждебное государство. Однако вероятность военной конфронтации с Японией или Америкой невелика. Китаю крайне сложно напасть на какое-либо из этих государств. Его Военно-морской флот слишком слаб, чтобы выдержать дуэль с флотом Соединенных Штатов. Поэтому идея вторжения на Тайвань может быть заманчивой в теории, но едва ли осуществимой на практике. Китай недостаточно силен на море, чтобы проложить себе дорогу через Тайваньский пролив, и, безусловно, не был бы в состоянии защищать конвои, подвозящие припасы войскам, ведущим бои на территории Тайваня. В ближайшие 10 лет Китай вряд ли сможет вывести свои Военно-морские силы на столь высокий уровень, чтобы бросить вызов американскому флоту. На это требуется гораздо больше времени. Таким образом, развитие Китая может пойти по трем путям.

При первом из них он продолжит развиваться астрономическими темпами неопределенное время. Такого не случалось еще ни с одной страной, и КНР едва ли станет исключением. Необычайно быстрый рост в течение последних 30 лет привел к значительной разбалансированности и неэффективности китайской экономики, что обязательно придется исправлять. В определенный момент Пекину не избежать болезненной повторной «настройки», через которую уже прошли остальные азиатские государства.

Второй путь – возврат к централизации, когда противоборствующие интересы, возникшие после спада в экономике, будут контролироваться сильной центральной властью, наводящей порядок и ограничивающей свободу действий в регионах. Этот сценарий вероятнее первого, но тот факт, что личные интересы многих высокопоставленных руководителей идут вразрез с идеей централизации, также ставит под сомнение его успешную реализацию. Правительство не может быть уверенным в том, что его собственные члены будут обеспечивать соблюдение правил.

Национализм – вот единственный инструмент, который помогает избежать распада. Если Китай пойдет по третьему из возможных путей, он не выдержит последствий экономического спада и распадется на отдельные регионы, границы которых хорошо известны, а центральная власть выпустит из рук нити управления. С точки зрения истории это более правдоподобный сценарий. Кроме того, он принесет выгоду наиболее обеспеченным классам и иностранным инвесторам. При таком варианте развития Китай окажется в положении, в котором он был до прихода к власти Мао Цзэдуна, когда между различными районами страны была конкуренция, порой даже вспыхивали конфликты, а Пекин пытался сохранить контроль над ситуацией.

Если признать, что китайской экономике в определенный момент придется пройти повторную «настройку», то это приведет к серьезным трениям, как и в любой другой стране. И тогда представляется, что наиболее точно реалиям и фактам китайской истории соответствует именно третий сценарий.

Японское участие

В период 2010–2020 гг. развитые страны столкнутся с сокращением численности населения и нехваткой рабочих рук. В силу глубоко укоренившихся национальных стереотипов жители некоторых государств либо вообще не приемлют иммиграцию, либо примиряются с нею с большим трудом. Например, Япония относится к иммиграции с крайней антипатией, однако она ей нужен источник рабочей силы, которая будет подчиняться и которую можно будет обложить налогами для материального обеспечения пожилых работников. Большинство рабочих, которые сами могут решать, куда ехать, не выберут Японию, так как там иностранцев, которые хотят стать гражданами этой страны, воспринимают откровенно враждебно. Живущие в Японии корейцы не являются ее гражданами. Даже если они жили и работали в Японии всю жизнь, им выдаются документы, где они названы «корейцами» (без указания того, о Северной или Южной Корее идет речь).

Однако давайте представим себе, что Китай – это огромная масса сравнительно дешевой рабочей силы. Если китайцы не поедут в Японию, японцы могут приехать в Китай, как бывало раньше. Использование китайцев на предприятиях, созданных японцами, но расположенных в КНР, станет альтернативой иммиграции. Более того, далеко не одна Япония поступит таким образом.

Одновременно с этим Пекин попытается ужесточить контроль над страной. Обычно подобные действия центральной власти свидетельствуют о том, что она готова смириться с более низкими показателями экономического роста. Но хотя крупномасштабное присутствие японского капитала, сосредоточенного в определенных районах и обеспечивающего китайцев работой, может принести много благ местным предпринимателям, политических дивидендов властям оно не принесет, а ударит непосредственно по интересам Пекина. При этом Токио будет против того, чтобы китайское правительство использовало полученные средства в собственных целях. И это поставит крест на самой идее такого сотрудничества.

Приблизительно к 2020 г. Токио добьется того, что союзники Китая будут бороться за японские инвестиции. Ради их привлечения прибрежные районы станут конкурировать друг с другом, сопротивляясь давлению и националистической идеологии Пекина. Возможно, присутствие Японии не принесет пользу внутренним областям Китая, но это точно будет выгодно компаниям и чиновникам, находящимся на побережье. Благодаря значительным денежным затратам, японцы обзаведутся союзниками в прибрежных городах, недовольных необходимостью делиться доходами ради удовлетворения потребностей жителей центральной части страны. Как следствие, появится противостоящий Пекину союз одного либо нескольких прибрежных районов и Японии. Токио задействует средства, которые быстро внесут разлад в китайское партийное руководство и ослабят способность контролировать прибрежные города.

Такие державы, как Япония, ощущающие тяжелый груз демографических проблем, но не способные справиться с крупномасштабной иммиграцией, увидят в Китае частичное решение своих проблем. Но, к несчастью, будет выбран далеко не лучший момент. Неизбежное снижение активности в китайской экономике вынудит Пекин проводить более решительную националистическую политику. Однако и сами власти будут ослаблены пагубным влиянием денег. Формально Китай сохранит целостность, но регионы будут всё более независимыми.

Вполне правдоподобное развитие событий в 20-х гг. XXI столетия напоминает страшные сны китайского руководства: страна поделена между соперничающими «князьками», иностранные державы пользуются возможностью и создают районы, в которых они могут устанавливать экономические правила с выгодой для себя, а центр безуспешно пытается сохранить единство государства. Второй вариант – это нео-маоистский Китай, где вся власть сконцентрирована в руках единого правительства ценой отказа от экономического прогресса. И, как обычно, наименее вероятен сценарий, при котором нынешняя ситуация будет продолжаться бесконечно.

Итак, в ближайшие два десятилетия Китай не превратится в геополитическую «линию разлома». Его географическое расположение делает это маловероятным при любом стечении обстоятельств, а при сегодняшнем уровне развития Вооруженных сил страны на преодоление географического фактора уйдет больше десятилетия. Потрясения китайской экономики и общества вызовут слишком много внутренних проблем, чтобы с ними можно было быстро справиться, поэтому у Пекина почти не останется времени на авантюры на международной арене. А в том случае, если Китай вступит в определенные отношения с иностранными державами, он с большей вероятностью будет защищаться от вторжения, чем посягать на чью-либо территорию.

Источник.

Камрад Diamond-wolf пишет:

Замечательный сборник А.Н. Ахметсафина Китайская медицина: Избранные материалы наконец полностью отсканирован и выложен в Сеть:

http://www.biblio.nhat-nam.ru/Chinese_medicine_Akhmetsafin.pdf
торрент: http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=3870202

В статьях обсуждается интереснейшие вопросы, в частности, даосская анатомия и физиология, соответствие терминов даосских и традиционных медицинских трактатов Китая анатомическим структурам, известным современной науке, на основе анализа большого материала, в т.ч. глубокого анализа состава и истории соответствующих иероглифов.  Автор является известным врачом-неврологом (закончил 1-й Ленинградский мед, там же сейчас преподаёт), практиком и исследователем традиционной китайской медицины и при этом знатоком китайского языка, особенно иероглифики — редкое и очень важное сочетание.  Настоятельно рекомендую всем, кто интересуется этими вещами!

Ресурсы Ахметсафина:

http://hanbalik.narod.ru
http://www.zhongyi.ru/forum (совместно с lao_ye)
http://rutracker.org/forum/profile.php?mode=viewprofile&u=11329297

Камрад Igor-cooking пишет:

Извините, что про выборы.
Но просто плакат любопытный попался.
На Тайване в январе пройдут президентские выборы, совмещенные с выборами в Законодательный юань.
Вот какая наглядная агитация сейчас распространяется.

С мобильными телефонами — вход запрещен!
Вход на избирательные участки с мобильными телефонами и фототехникой наказывается тюремным заключением на срок до одного года, административным арестом или штрафом до 30000 тайваньских долларов.

Делается это для борьбы с покупкой голосов.
Когда для подтверждения нужного голосования используются фотки заполненного бюллетеня.
Насколько я знаю, в Таиланде тоже мобильники запрещены на участках. По той же, видимо, общей для Азии причине.-)

Камрад Imajarov обнаружил на Ванфуцзине замечательную книгу «Класиический Росийский Муризм по Хэбей». Единственное слово, которое китайцы написали правильно это свое собственное, китайское – Хэбэй. Но название получилось на удивление точным. В России сейчас действительно полный муризм.

Импульсом для подготовки нижеследующего текста для меня послужила книга Андрея Ваганова «Дети Парацельса» (М., Издательство «НГ», 2011 г. – 189 с.). Читая ее, я ловил себя на мысли, что неоднократно упомянутые в ней великие имена английской и мировой науки Исаак Ньютон, Джозеф Нидхэм и персонаж литературы фэнтези Гарри Поттер (им фактически посвящены три из шести разделов книги, научно-художественных исследований автора) подтолкнули меня на размышления вокруг упомянутых образов. Причем в тесной взаимосвязи!

Конкурент Гарри Поттера

Казалось бы, какая может быть связь между литературным образом Гарри Поттера и выдающимся эмбриологом истекшего столетия Джозефом Нидхэмом? Тем более – Гарри Поттера с «отцом» всемирного тяготения Исааком Ньютоном, прославившимся более трех веков тому назад.

Несомненно, что в начале нынешнего тысячелетия Гарри Поттер стал символом интеллектуальных приключений современного подрастающего поколения. Более того, как отмечает Андрей Ваганов, ученые-антропологи, сделав анализ царапины на лбу Гарри Поттера, пришли к выводу, что этот «неизгладимый знак – метка героя, по ней узнают Гарри Поттера окружающие». Мало того, оказывается, что шрам Поттера обладает магическими свойствами, он живет своей жизнью, сообщая владельцу о грядущей опасности, подобно тому как последствия обычных травм предупреждают нас о перемене погоды.

Но оставим нашего литературного героя в покое, тем более лишь четверть века тому назад в научном мире той же Англии был его своеобразный прототип. Со всей ответственностью хочу заявить, что имя английского профессора Джозефа Нидхэма (1903–1995) среди ученого сообщества и мировой общественности пользовалось во второй половине ХХ века такой же популярностью, как сегодня литературный персонаж Гарри Поттера. Выдающийся ученый Джозеф Нидхэм, достигший поразительных успехов одновременно в двух далеких друг от друга сферах науки, эмбриологии и синологии, опубликовал свыше 20 томов фундаментальных исследований по истории науки и цивилизации Китая. Они разошлись миллионными тиражами на многих языках мира, прежде всего на английском и китайском, на долю которых в начале нынешнего тысячелетия приходится около 70% научных публикаций.

Ограничусь здесь лишь перечислением наименований отдельных томов по отраслям науки этого фундаментального труда под общим названием Science and Civilization in China, вышедшего в 80-х годах прошлого столетия в Кембридже на английском и в Пекине и Тайбее на китайском языках (в общей сложности около 10 тысяч страниц!). Итак, три тома – по математике и по наукам о Земле; три тома – по физике и физическим технологиям; семь томов – по химии и химическим технологиям, включая военную технологию и ракеты; шесть томов – по биологии и биологическим технологиям и, наконец, два заключительных тома под названием The Social Background: General Conclusions and Reflections.

Небезынтересно, что некоторые ученые обвиняли Нидхэма в марксистском подходе при анализе социально-экономической ситуации в китайском обществе, четко сформулированном как раз в двух последних томах. Эти тома Дж. Нидхэм успел завершить к своему 80-летию.

В XX веке в сфере китаеведения прославились десятки выдающихся ученых: французы Е.Шаванн и П.Пиллио, Ф.Хиртц и В.Банг – немцы, отечественные академики В.М.Алексеев и С.Л.Тихвинский, английский профессор Э.Х.Паркер – лучший знаток древнекитайского языка и другие. Но по объему высококачественной продукции Джозеф Нидхэм занимает, пожалуй, среди них первое место.

Цивилизационный подвиг

Тут прервем наше повествование и вернемся к одному из очерков Андрея Ваганова, а именно к тому, который и дал название всей книге – «Дети Парацельса». Автор рассказывает о легендарной сказке Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы», переведенной на русский язык еще в начале истекшего века аж с 480-го итальянского издания! При этом он часто перескакивает и на русский клон Пиноккио – Буратино.

Меня в этом эссе интересует другое – «незаменимое сочинение» Джозефа Нидхэма «История эмбриологии», переведенное на русский язык 65 лет тому назад и ставшее настольной книгой для нескольких поколений студентов и врачей нашей страны. Строго говоря, даже не это, а другое: творческий подвиг Нидхэма перед цивилизацией.

Выпускник биохимического факультета знаменитого Кембриджского университета, после окончания которого в 1925 году, проработал около 15 лет в одной из научных лабораторий университета. Очень скоро он проявил себя как выдающийся эмбриолог, защитив в возрасте 30 лет докторскую диссертацию. Там же получил профессорскую должность. Словом, к началу Второй мировой войны Джозеф Нидхэм был известен как выдающийся эмбриолог с мировым именем.

Но… Крутой поворот в научной жизни на 180 градусов – от эмбриологии к синологии, от биохимии к истории! Почти небывалый случай в истории науки ХХ века, если учесть, что в обеих сферах он достиг гималайских высот научного познания.

В 2008 году в Англии вышла книга Симона Винчестера о профессоре Дж.Нидхэме The Man Who loved China, которая моментально стала бестселлером – по всему миру распространена миллионными экземплярами – редчайший случай для научно-биографической книги! Как считает сам автор книги, в фундаментальных трудах Джозефа Нидхэма содержится полноценный ответ на с виду очень простой вопрос: что сделало Китай Китаем? Тут надо хотя бы кратко рассказать о биографии Нидхэма.

Путь двойной звезды

Джозеф Нидхэм родился в интеллигентной шотландской семье: отец – врач, мать – пианистка. Женился на коллеге по научной работе Дороти Мойл, ставшей позже членом Королевского научного общества, с которой он прожил около 65 лет. В 1928–1943 годах Нидхэм работает преподавателем и профессором биохимии Кембриджского университета. Тогда и появились его знаменитые медико-философские трактаты: «Биолог-скептик», «Великая двойственность», «История на нашей стороне», которые вывели его как биолога и эмбриолога, философа и писателя в первые ряды мировой науки.

В 1937 году Джозеф Нидхэм познакомился с аспиранткой своей жены, биохимиком из Нанкина Лу Гуй-чзян, ставшей его проводником в мир великой китайской культуры. Как подчеркивает Симон Винчестер, эта была необузданная платоническая любовь, овеянная мощью и привлекательностью китайской цивилизации и всего того, что касается Китая. Правда, в конце жизни (1989 год) она стала его женой.

В 40 лет Нидхэм начал изучать китайский разговорный и литературный язык у той же Лу, и очень быстро его осенила мысль, ставшая главным вопросом его жизни: почему Ньютон появился не в Китае, а в Англии? Сразу после избрания в 1941 году в Королевское научное общество как крупный биохимик он резко изменил направление своей научной деятельности: история цивилизации через призму истории Китая.

Заручившись правительственной «гарантией», как научный исследователь уехал в Китай. В тяжелые военные годы, с 1942 по 1948-й, когда немалая часть Китая находилась под японской оккупацией, Дж.Нидхэм исколесил почти все провинции Поднебесной. Он создал и возглавил там Китайско-британское общество по научному сотрудничеству. Первые его научные отчеты, опубликованные в 1944 году в Калькутте и позже в Лондоне, произвели фурор в научном сообществе Европы.

В Китае Нидхэм познакомился с крупным ученым Ван Лином, который стал великолепным соавтором многих его публикаций по истории китайской цивилизации. По возвращении в Кембридж (1948) Нидхэм целиком сосредоточился на синологии, хотя еще четверть века – вплоть до 1976 года – преподавал и биохимию, был ректором одного из Кембриджских колледжей.

Задуманный им в 40-х годах семитомник «Наука и цивилизация Китая» он начал издавать в 1954 году, и до конца ХХ века тот превратился в целую серию из 24 объемных, богато иллюстрированных фолиантов, о чем я уже упоминал выше. Итог его фундаментальных исследований – Needham Research Institute (Научно-исследовательский институт Нидхэма) с фундаментальной библиотекой по Китаю и Восточной Азии, создателем и руководителем которых он был долгие годы своей жизни.

Китайский взгляд на мир

По оценкам английских и российских ученых, в основе исследовательской программы Нидхэма по китайской цивилизации лежит глубокое убеждение в том, что социально-экономическая эволюция общества обеспечила постепенный рост знаний о природе и возможностях ее контролировать. Наука представляет собой абсолютную ценность, образуя общность идей прогресса, происходящих из разных культур. В конечном итоге эта научно-техническая интеграция приближает человечество к лучшему состоянию его единства и целостности.

Нидхэм категорически отвергал противопоставление Востока Западу и в качестве аргумента этого тезиса подчеркивал, что арабская, индийская и китайская культуры отличаются друг от друга сильнее, чем европейская от некоторых из них. Нужно брать все ценное от всех мировых культур и цивилизаций.

Хронология древнекитайских изобретений, по Нидхэму, выглядит следующим образом: подзорная труба – ХХII век до н.э; путеводная повозка с компасом – ХХI век до н.э.; рукописи – ХII век до н.э.; шелк – ХI век до н.э.; философия – VI век до н.э.; макароны – 490 год до н.э.; арбалеты, стремена – IV век до н.э.; палочки для еды – IV век до н.э.; каналы – III век до н.э.; металлические деньги – I век до н.э.; бумага – 100 год н.э.; матрицы для решения линейных уравнений – III век н.э.; сталь и стальное оружие – V век; Единый государственный экзамен – VII век.; хомут – VII век; корабли с колесными двигателями на человеческой тяге – IX век; книгопечатание – 868 год; печи для обжига фарфора – 1004 год; печатные бумажные деньги (банкноты) – 1024 год; чайная церемония – VIII век; порох – Х век; мелиорация – XI век; шлюзы – XI век; зубная щетка – 1498 год; роман – XVI век… Далее – застой…

Изучая достижения Китая в развитии точных наук, в частности в математике и физике, Нидхэм доказал, что китайцы первыми в мире ввели десятичные дроби и пустую позицию для обозначения нуля, построили десятичную метрологию. В области физики в Китае наибольшее развитие получили оптика, акустика и теория магнетизма, в то время как в Европе при относительном развитии других отраслей механики и физики почти ничего не знали о магнитных явлениях. Китайцы во многом опережали Запад в осмыслении теории непрерывности и дискретности.

Но тем не менее феодальный Китай начинает уступать феодальной Европе, которая быстро и умело подключается в мировую торговлю, что и выдвигает новые требования перед наукой.

Профессор Нидхэм четко сформулировал и теоретически обосновал свой «великий вопрос»: почему современная наука возникла не в Китае, а в Европе, несмотря на то что в течение почти двух тысяч лет до эпохи Возрождения и научной революции XVI–XVII веков Китай опережал Европу по всему спектру научно-технических достижений? Почему к тому времени дальнейшее развитие науки в Китае приостановилось? В чем главная причина?

Вот какое объяснение дает Нидхэм. Вплоть до XV–XVII веков Китай сильно опережал Европу в сфере научных познаний и открытий, по существу, по всем направлениям. И все благодаря тому, что в Китае была отличная от средневековой Европы социально-экономическая система, где отсутствовал военно-аристократический феодализм, образованный по наследственному принципу.

После образования централизованной Китайской империи страна управлялась единым феодальным властителем – императором посредством ненаследственной гражданской власти: учеными-бюрократами, прошедшими через систему Единых государственных экзаменов (ЕГЭ!), которых называли шэнь-ши, то есть ученые джентри. Они и способствовали развитию теоретической и прикладной науки. В этом – основа развития прогресса в империи. Кстати, Европа восприняла китайскую идею экзаменов на компетентность для административных должностей лишь в XIX веке.

Фундаментальные исследования Дж.Нидхэма убедительно продемонстрировали огромные достижения китайской науки и технологий. Он также доказал, что социальное и экономическое устройство по сравнению со средневековой Европой отличалось во многих отношениях большой рациональностью. Главный вывод Нидхэма заключается в следующем. В течение 15 веков нашей эры китайская цивилизация умела использовать знание природы для удовлетворения нужд человека лучше, чем это удавалось Западу, Европе.

Феномен Ренессанса

В то же время общеизвестно, что развитие рынков порождает рост технологий и высокий уровень технологического развития. Именно эти задатки и перехватила Западная Европа в эпоху Ренессанса. В этот период как раз раздутое бюрократическое управление мандаринов Китая не было заинтересовано в развитии торговли внутри страны, и особенно в расширении торговли за пределами Поднебесной. Таким образом, подчеркивает Нидхэм, современная наука, возникнув в Китае, как бы остановилась в своем развитии из-за деградации сложившейся социально-экономической ситуации, прежде всего управляющего страной бюрократического класса мандаринов.

Европа пошла по пути развития международной торговли в условиях новой зарождающейся капиталистической формации. Тогда и появилась механика Галилея и Ньютона и через несколько веков, уже на пороге ХХ века, квантовая механика Эйнштейна и Планка, квантовая физика Резерфорда и Бора, Дирака и Абус Салама, ставших лауреатами Нобелевской премии вслед друг за другом.

Несколько слов о международной общественной деятельности Джозефа Нидхэма и его заслугах. В начале 50-х годов прошлого века он активно работал в составе Международной научной комиссии, подтвердившей применение США бактериологического оружия в Северной Корее и Китае. В 1960–1970-х годах выступал против войны во Вьетнаме. В 1970–1974 годах был президентом Международного союза истории науки и философии. Возглавлял созданный Тьером де Шарденом Центр будущего человечества и Ассоциацию рационалистической прессы.

В 1968 году Нидхэм получил медаль Дж.Сартона, в 1985 году – приз Дж.Бернала, в 1985 году – китайский орден Бриллиантовой Звезды, в 1994 году – серебряную медаль Альберта Эйнштейна от ЮНЕСКО. При его жизни китайцы поставили несколько памятников Джозефу Нидхэму.

Юлдуз Нуриевич Халиуллин — кандидат экономических наук, действительный член Международной экономической академии Евразии

Совместно с одним гонконгским институтом наш приход издал китайский перевод книги о. Иоанна Мейендорфа «Христос в византийском богословии». Наряду с простыми вероучительными книгами мы должны издавать и переводить и достаточно сложные: интерес к православному богословию в Китае растет.

Кому книжка нужна — пишите камраду Ierdionisy.

Конфуцианство – намного более широкое понятие, чем капитализм, социализм и феодализм, а вся западная музыка началась не с битлов или «Хорошо темперированного клавира» Баха, а построена на темперации, которую изобрел китайский принц. Об этом в «Газете.Ru» рассказывает китаевед Артём Кобзев, один из авторов издания «Духовная культура Китая», за которую в 2011 году была присуждена Государственная премия.

– Артём Игоревич, расскажите, пожалуйста, об истории создания энциклопедического издания «Духовная культура Китая».

- Ещё в какие-то доисторические времени мы дискутировали о том, как нужно изучать Китай – то ли идти от текстов к обобщениям, то ли, наоборот, от абстрактного к конкретному. В самом Китае с началом эпохи реформ, в 80-х, возник интерес к самоосмыслению, к более глубокому изучению культуры, её категорий, основных понятий, общих путей развития. И нас синхронно с китайцами начали волновать эти проблемы – всё это параллельно развивалось. У нас проходили семинары, где мы пытались обобщить и понять, что такое китайская культура, но это был сугубо научный, я бы даже сказал, академический интерес, а потом, когда Китай из отставшего навеки превратился в главную державу XXI века, эта проблематика обрела ещё и актуальный характер.

– Актуальность связана прежде всего с экономикой?

– Нет, она синтетическая, глобальная. Конечно, Китай – это сегодня прежде всего экономическая проблема. Но она ещё и политическая, стратегическая. С нашей точки зрения, которая выражена в позиции всего коллектива в преамбуле к нашей энциклопедии, – это проблема историко-культурная.

То есть от этой печки надо плясать, от феномена культуры, который объясняет экономику, а не наоборот.

Предварительным этапом создания «Духовной культуры Китая» было издание пионерского энциклопедического словаря «Китайская философия» в 1994 году, что стало важным достижением для того времени. Словарь получился удачным, было много положительных отзывов, хотя изначально нам эта задача казалась невыполнимой. И тогда мы решили расширить тематику и от словаря перейти к энциклопедии. Говорят, что мысли великих людей сходятся: в это время как раз бурным потоком стали выходить разнообразные энциклопедии более общего порядка. Тогда была русифицирована вторая после Британники энциклопедия – американская «Энциклопедия Кольера». Правда её нет в печатном виде, а электронная версия называется «Кругосвет». Начали издавать «Большую российскую энциклопедию», которую сейчас планируют перевести китайцы. Недавно патриарх презентовал «Православную энциклопедию», в которой вышло уже 27 томов. Она на самом деле является гуманитарной энциклопедией, то есть по содержанию намного шире своего названия. Появилась «Новая российская энциклопедия» и многие другие. Поэтому можно сказать, что мы соответствовали каким-то общим тенденциям. Что происходит в наши дни? Мы живём в эпоху энциклопедий.

– Когда же началась работа собственно над «Духовной культурой Китая»?

– Всё вышесказанное привело нас к тому, что примерно к 2004–2005 году мы вышли на финишную прямую и перешли от подготовки к публикации, при этом параллельно занимаясь научно-исследовательской работой. И то, что случилось, можно назвать парадом планет, каким-то освященным высшими силами чудом, потому что очень много стремлений соединилось в одной точке.

Конечно, всё это на фоне проблем в российской экономике, острой нехватки финансирования, из-за которых произошла очень мощная утечка мозгов на Запад – целое поколение исчезло, самое активное и творческое. Но мы сумели организовать коллектив.

К этому времени появился интернет и стало возможным привлекать авторов практически из любого уголка земли.

– Каким образом происходило финансирование этого проекта?

– Зияющую дыру недофинансирования со стороны государства удалось компенсировать с помощью различных дотаций, а также разных доброхотов. Основным нашим меценатом оказался Китайский банк развития, во главе которого стоит господин Чень Юань, сын известного китайского коммунистического руководителя Чень Юя, у которого, соответственно, были очень тесные связи с Россией, и в память об отце он нам помог. Возглавил организацию директор Института Дальнего Востока академик Михаил Леонтьевич Титаренко, который привлёк финансирование и предоставил ресурсы своего института. Кроме того, мы привлекли крупнейшее и, кажется, единственное академическое издательство в нашей области «Восточная литература». Очень важно, что у нас получилась не в чистом виде энциклопедия, а в научном смысле более серьёзный проект, потому что во время работы мы обнаружили массу лакун, которые необходимо было заполнять. А как заполнять? Надо исследовать. И ещё один важный момент – мы сразу решили, что издание должно быть хорошо иллюстрировано, поэтому мы стремились собрать как можно больше эксклюзивных материалов, которые бы дополняли текст. С нами сотрудничала Российская государственная библиотека, что помогло нам собрать большое количество редких гравюр, фотографий артефактов и так далее. Собственно, сотрудник этой библиотеки Игорь Иванович Миланин стал автором оригинал-макета нашей энциклопедии.

– Сейчас русское востоковедение находится в кризисе, эта работа – попытка доказать обратное или просто «гол престижа»?

– Идея была в том, чтобы обобщить все достижения российской синологии за 300 лет её существования и собрать всё самое ценное из добытого. Синология – наука действительно великая и особенная, хотя бы в силу специфики российско-китайских взаимоотношений.

– В энциклопедии очень малое количество ссылок на западные источники. Это говорит о том, что русская синология – это такая «вещь в себе». Не теряется ли в таком случае объективность издания?

– Мы, безусловно, отдавали приоритет российским публикациям, но при этом отмечали всё известное и опубликованное как на Западе, так и в Китае. Что касается библиографии и всех ссылок, то это отличительная черта нашей энциклопедии: ни в каких других подобных изданиях таких библиографий нет. Мы специально хотели предоставить читателю максимум возможной информации, и то, что нам не удалось поместить, читатель может обнаружить в других источниках, путь к которым мы указали.

Энциклопедия была построена как некий гипертекст, мы ориентировались на электронные модели, надеясь развить энциклопедию в этом направлении, и наши предположения оправдались, потому что, как только выходил новый том, его сразу же оцифровывали, причём совершенно сторонние люди.

На основе энциклопедии я создал специальный сайт, где большая ее часть есть, причём с дополнениями.

– Вы сказали, что в Китае сейчас повышенный интерес к переосмыслению собственной культуры, истории, и т. д. А зачем Китаю это сейчас нужно, зачем нужна эта перезагрузка? И ваша энциклопедия, как следствие?

– Не совсем верно говорить, что наша энциклопедия – следствие происходящих в Китае процессов, просто так удивительным образом совпало. Мы начали эту работу для того, чтобы понять Китай. А чтобы его понять, нужно его классифицировать и изучить.

– Не раз отмечались историоцентричность и энциклопедичность китайского сознания. Какими китайскими историческими примерам вы вдохновлялись?

– Китайцы – это самые великие в мире классификаторы и энциклопедисты. У меня есть такая коронная идея, что две главные китайские науки – это история и энциклопедическая наука, то есть всё по клеточкам, и в некоем историческом процессе, синхронически, это энциклопедия, диахронически – история.

А перезагрузка происходит потому, что каждый раз, когда заканчивается некий цикл китайской истории, она переходит на новый этап. Очевидно, что сейчас именно это и происходит.

Предыдущие, из ближайшего – это конец имперского периода, потом 49-й год, и тогда они тоже переоценивали всю свою культуру. Стержневой является проблема исторического наследия, которое условно называется именем Конфуция. Конфуцианство – это для них главное, это их всё. Начиная с эпохи «ста дней реформ» главная проблематика – что делать с конфуцианским наследием. Одни его поносили как источник застоя, другие говорили, что Конфуций – революционер. Следующий этап – победа коммунистов, Мао Цзедун – и всё это вылилось в критику Линь Бяо и Конфуция. И сейчас то же самое – девальвация старых коммунистических ценностей, и снова возвращаются конфуцианские, которые уже сейчас введены в официальные документы.

Перевернулось представление, и теперь все те конфуцианцы, которых считали буржуазными, феодальными, чтятся как мудрецы, и нужно их наследие переоценить в современной терминологии, нужно соотнести с проблемами вестернизации, модернизации, глобализации.

Это как влить старое вино в новые меха.

– На данный момент процесс перезагрузки близится к завершению. И что же предлагают китайцы в качестве идеологии на экспорт? Конфуцианский капитализм?

– Я считаю, что конфуцианство намного шире, чем бы то ни было – капитализм, социализм, феодализм: и то, и другое, и третье может быть конфуцианским. Конфуцианство – это некая форма духовной и социальной организации общественной жизни. А касательно этого модного конфуцианского капитализма… Когда был социализм, то Конфуция подводили под родоначальника социалистических идей, который боролся с засильем феодальной аристократии, принципом передачи благ социальных. Потом одни доказывали, что Конфуций – это апологет антимеркантилизма, и поэтому он враг невидимой руки рынка, ответственен за экономический упадок Китая и проигрыш западным империалистам. А другие стали спорить и приводить примеры стран, которые, находясь в зоне конфуцианского влияния, идут по капиталистическому пути развития: Тайвань, Япония после реставрации Мэйдзи, которая с конфуцианскими ценностями успешно модернизировалась. И всё это потому, что у того, что называется конфуцианством, нет конкретного социально-экономического содержания.

– У вас есть доклад 2008 года «Китай в глобальной поляризации культур», где вы критикуете Фрэнсиса Фукуяму и говорите, что Китаю удалось создать нечто, что может противостоять этому консюмеристскому (консюмеризм – организованное движение граждан и государственных органов за расширение прав и влияния покупателей в отношении продавцов – «Газета.Ru») западному обществу?

– Я являюсь автором общей культурологической концепции, которая охватывает всю человеческую культуру в общемировом масштабе. По мне, идея очень проста и заключается в следующем: природа человека сама по себе двоична. В клетке – в спирали ДНК – двоичная информация, у человека две руки, две ноги и два пола, и в социальном аспекте всегда всё двоично, и высший уровень организации цивилизаций – там всегда действует принцип бинарных альтернатив, и так же действовал в античности; потом и Римская империя разделилась на восточную и западную, и так далее. На любом локальном уровне идёт поляризация на восток и запад.

Когда мир становится глобальным, эта поляризация тоже становится глобальной: недавно было разделение, когда Востоком был социалистический мир, а Западом – капиталистический. Теперь они приобрели другой, ещё более общий характер.

Всегда есть два полюса. Для меня аналогом являются физические полярности земного шара. И получается, что, с одной стороны, я спорю с мультикультурализмом, а с другой, спорю с однолинейным путём развития, который идёт от Гегеля до Фукуямы, через Маркса. Для меня это всё неправильно: есть только два физических полюса, и больше не бывает. Эти два полюса включают, во-первых, западный – всё, что от Гималаев на запад: это и европейско-средиземноморская цивилизация, сюда же попадают и Индия, и мусульманский мир. А восточный – это Китай плюс культурно зависимые от него страны, то есть синическая цивилизация. Они различаются по самым фундаментальным, научно неоспоримым критериям. На сегодня известно, что наш предок – африканский, а у них свой, и по датировкам раскопок архантропа они совпадают. С 20-х годов, от синантропа, китайцы уже дошли до двух с половиной миллионов лет, что сопоставимо с находками западной археологии. Если взять весь тот период в двести тысяч лет, когда формировался язык и основные антропологические особенности человека, тоже у них всё формировалось иначе. По языкам основные западные цивилизации связаны с индоевропейской группой языков и есть принципиальное отличие от Востока: абсолютно разного типа языки. На Западе флективные языки, на Востоке изолирующие.

Следующий уровень – письменность. Всё, что я называю Западом, там алфавитные языки, а на Востоке иероглифические.

Психические механизмы другие: это связанно с функционированием полушарий мозга, леворукостью-праворукостью. В одном случае доминирует левое полушарие, аналитическое, логическое; в другом случае совершенно иное полушарие, правое, синтетическое, целостное, гештальтное. Алфавит – это аналитика, а иероглиф – это синтетика и образность. А совсем наверху обнаруживаем разные типы культуры: философия, логика, а в Китае просто не изобрели формальную логику, есть другая методология, я называю её нумерологической, но логики как таковой нет. По всем культурологическим вопросам крайности могут быть обозначены так. Когда Китай считался неразвитым, отставшим, зависимым, это всё было не так важно, но сейчас Китай предлагает альтернативный путь развития человечества. И сама западная цивилизация фундаментально сменила ориентиры на визуализацию, на отказ принятия этого мира как несовершенного. Сейчас западная цивилизация считает, что лучший мир здесь и сейчас, а китайская цивилизация считала так всегда, поэтому на этом поле освоения здешнего мира китайцы побеждают. Европейская цивилизация создавалась сумасшедшими порывами: Колумб отправлялся неизвестно куда открывать новый мир. А китайцы никогда не рисковали и занимались каботажным плаваньем, но при этом по большому счёту начали эру великих географических открытий. Традиционные китайские ценности витальные, имманентные, прагматические, они больше соответствуют настроению современного мира. И в этом смысле в глобальной конкуренции у китайцев больше перспектив, если только Запад не вернется к своим исконным ценностям: к идеализму, к вере в абсурд, к стремлению к недостижимому, ко всем тем параметрам, которые вдохновляли великих героев и создателей западной цивилизации. Сейчас таких героев нет: все занимаются искусством возможного, а раньше занимались искусством невозможного. Китайцы – великие дипломаты, великие капиталисты, потому что это их поле, тут они мастера.

– Как нам тогда найти то, на что мы могли бы опереться, чтобы не проиграть им, не подчиниться? Или же нужно найти верную точку соприкосновения: ведь эти две системы ещё и взаимно дополняют друг друга, и бесконечное множество раз пересекаются?

– Всё зависит от того, какие цели мы ставим перед собой. Задачи культуры будут зависеть от того, вернется ли Запад к своим исконным ценностям. Если это случится, тогда он сможет конкурировать с Китаем. Или же произойдёт переворот полюсов, и Запад станет китайским, а Китай, наоборот, вестернизируется. Ещё возможен вариант, что Запад перелицуется, приноровится к китайским ценностям, и начнётся мирное сосуществование. Благодаря тому что китайцы не экспансионисты, а этно- и культуроцентричны, они не будут завоёвывать весь мир.

– А как же так называемая «желтая угроза»?

– Это всё ерунда. Китай будет пытаться проникнуть экономически, но никогда военными путями. Китай – это всегда мягкая сила. Сейчас как раз в Китае дипломатия опирается на мягкую силу: вот такие их китайские методы. Китай больше всего озабочен собственным имиджем: они понимают, что их перестали бояться как некую агрессивную силу, но стали бояться как мощную экономическую державу с диспаритетом торгового баланса. В первый раз европейцы столкнулись с китайцами где-то в начале нашей эры, когда при Тиберии закрывали шелковый рынок в Риме, потому что Китай тогда называли производным от иероглифа «шелк» – страной серов. Китайцы наводнили шелком западные рынки, и все капиталы утекали в Китай. Всё это повторилось в 1800 году, когда китайцы, даже находясь под властью маньчжуров, получали серебро в обмен на свои товары.

– Тогда же всё закончилось Опиумными войнами и подчинением Китая. А можем ли мы сегодня найти такой «опиум»?

– Я часто об этом размышляю. Пока Запад проникает в Китай через СМИ, через поп-культуру, но при этом можно наблюдать обратную тенденцию: современные западные блокбастеры стали китайскими по структуре. Если сравнить стиль боя Джеймса Бонда в первых фильмах и то, как это выглядит в современных экшн-фильмах, то мы увидим, что сейчас все дерутся как Брюс Ли, и получается, что биодинамика теперь абсолютно другая – китайская.

Ушу ведь не просто боевое искусство – это целая идеология, культура, это китайский театр: Джеки Чан – воспитанник китайской оперы. И все эти вещи проникают в сердце западной культуры, в Голливуд, а уже потом возвращаются в Китай.

Ещё про музыку есть история: ведь современный мир прежде всего музыкален. Чем живет современный мир, молодежь? Считается, что с битлов началась современная западная цивилизация, рок-культура, и она блокировала развязывание третьей мировой войны. Так вот, вся западная музыка, начиная от «Хорошо темперированного клавира» Баха, построена на темперации, которую, как все считают, создали на Западе. Но на самом деле её изобрел один китайский принц – за сто лет до Баха. То есть китайцы это изобрели, описали, но сами не приняли. И эта история один к одному как с порохом, когда его открыли, но не стали искать применения и даже забыли. И в итоге всё это вернулось в Китай как уже западное явление, и только в XX веке обнаружили, что изначально это всё китайское.

– Если вернуться к «Духовной культуре Китая», то она рассчитана скорее на массового или на подготовленного читателя?

– Честно говоря, мы не пытались что-то специально упрощать. Идея была в том, чтобы собрать под одной крышей всё самое ценное, что у нас есть на сегодняшний день, и получить кумулятивный эффект для облегчения жизни будущих поколений, изучающих Китай. И мы дали такое наиболее заинтересованное, доброжелательное, объективное описание китайской культуры. Поэтому тот, кто прочтёт это, будет понимать и будет расположен к Китаю.

Это важно, потому что на Западе Китай всё ещё не понят. Сами китайцы этим озаботились ещё в 1958 году, когда ведущие китайские интеллектуалы написали «Манифест китайской культуры людям мира», и там китайская культура описана совершенное иначе, чем нам представляется.

Вообще образ китайской культуры очень искажен, потому что он складывался, когда сами китайцы были под пятой диких иноземцев. Ещё надо учитывать, что тогда в Китай проникали западные миссионеры, которые описывали китайскую действительность, и сами китайцы подстраивались под европейское представление о них. Вот все думают, что эти розовые семейства, красные фонарики – это всё китайское, пестрое, а сами китайцы пестрое не любят. Пестрое европейцам нравится – вот китайцы и подстраивались, хотя сами они монохромные. И наша задача была этот настоящий Китай вытащить и показать. Так что книга прежде всего для интеллигентного читателя, изучающего Китай. Это же в какой-то степени учебник для студентов. Потому что сейчас классическая академическая синология в кризисе, по языку учебников много, но по китайской литературе, философии их нет, в ведущих вузах страны нет таких дисциплин.

– Сейчас идет повсеместное упрощение и профанация идей китайской философии, религии и т. д. Как могут в одном пространстве книжной полки сосуществовать ваша «Духовная энциклопедия» и что-нибудь вроде «100 лучших высказываний Конфуция», «Даосизм для чайников» или «Лунь юй» для школьников?

– Одной из задач нашего издания было создать такой гамбургский счёт, чтоб был такой «камертон». Потому что мы не можем никак противодействовать этим процессам – так или иначе безумия и фальшивки будут вылетать, и даже захлестывать. Но важно, чтобы где-то было нечто академическое, правильное, выверенное, и тогда любой человек в конце концов сможет сам сравнить и сопоставить.

– Вы говорите, что китайцев нужно изучать. А они нас изучают?

– Существует колоссальная проблема асимметричности информации: китайцы знают о нас на порядок больше, чем мы о них. Есть институты Конфуция – это инструменты продвижения и сбора информации, но они очень неоднозначно воспринимаются руководством министерства: считается, что это такая китайская идеологическая экспансия. У китайцев есть всё по России – свои периодические издания и даже телеканал. У нас же нет ничего специализированного.

Раньше было, а сейчас нет. Был журнал «Проблемы китаеведения», был журнал «Китай.Ru», а сейчас всё закрыли.

Сейчас, на мой взгляд, нужно создать институт китаеведения. Сейчас самое время заняться этим – проблемами иероглифики, проблемами словаря. Мы до сих пор живём по словарю Ошанина, а язык-то развивается. Все словари, что существуют в электронном виде, – это всё левое: никто академически этим не занимался. И это всё непроверенное. Сейчас же намного больше стало китайских лексических единиц, а мы не можем их правильно понять и перевести. И поэтому мы не можем мониторить, что происходит в китайском интернете, понимать китайские настроения, строить какую-то стратегию относительно Китая и моделировать поведение в современном мире.

Беседовал Жан Просянов

Предлагаемая вниманию читателя монография красноярского ученого-китаеведа В. Г. Дацышена «Митрополит Пекинский Иннокентий (Фигуровский)» продолжает ряд публикаций, посвященных исследованию истории Православия в Китае. Изданная приходом во имя св. апостолов Петра и Павла в Гонконге в память 80-летия со дня блаженной кончины митрополита Пекинского Иннокентия, настоящая книга посвящена главе 18 Пекинской миссии, митрополиту Иннокентию. Описываемый в книге исторический период охватывает ряд важных вех 20 века — восстание «ихэтуаней», русско-японскую войну, Синьхайскую революцию, Первую мировую войну, русские революции 1917 года. В работе исследуются различные аспекты российско-китайских отношений и начальный период русской эмиграции в Китае. Согласно известному присловию, история творится личностями. К числу таковых, безусловно, относится и имя митрополита Иннокения (Фигуровского), бывшего одним из самых ярких православных архиереев 20 века.

Заказать книгу можно, направив письмо по электронному адресу church@orthodoxy.hk

Спасибо Ierdionisy и Gruzdov.

Сайт http://www.abbao.cn/  является своеобразной интернет избой читальней китайских газет, которых там просто огроменное количество, и доступ к которым бесплатен. Зачем может понадобиться подобный ресурс, совершенно не представляю, но, на всякий случай, занес его в закладки.